Российская НПО-сеть, несмотря на значительные количественные размеры, находится ещё в самом начале своего институционального становления. Кроме того, в России ещё не сформировалась устойчивая страта среднего класса в современном его понимании. Тем не менее, осмысление позитивного и негативного опыта развития НПО-систем в разных странах уже сейчас представляется чрезвычайно важным для конструирования национальной модели единого и консолидированного институционального пространства, объединяющего три функциональных сектора власти - государство, бизнес и НПО-сеть.
Глобальная неправительственная общественная система (НПО-сеть) в настоящее время переживает третий этап институционального становления. Периодизация здесь достаточно условна и опирается в основном на количественные показатели динамики развития этого сектора функциональной структуры общества. Это главным образом относится к первому этапу трансформации роли НПО (середина 70-х - 80-е гг. XX века), когда деятельность неправительственных организаций носила локальный характер и только выстраивались критерии и нормы (правила игры) взаимодействия с властью (1 сектор), бизнесом (второй сектор) и внелегальным четвёртым сектором.
Второй этап (80-е - 90-е гг. прошедшего тысячелетия) характеризовался выходом НПО системы на глобальный уровень, формированием регламента социальной и политико-экономической ответственности в процессе разделения (делегирования или завоевания) полномочий на «управление жизнью». Главной особенностью этого этапа была доминирующая ориентация НПО на противодействие сложившимся социально-политическим стереотипам. Консолидация ресурсов институтов НПО сектора шла под лозунгом «против» или «альтер», утверждая как бы некую новую конфигурацию «третьего крыла» совокупного политического истеблишмента. Яркой иллюстрацией второго этапа революции НПО стала, например, в США, резко возросшая политическая роль объединений сексуальных меньшинств, Ассоциации владельцев оружием, организованных движений «белого большинства». В глобальном мире начался процесс НПО экспансии (Институт Открытого общества Фонда Дж. Сороса), аккумулирующей не только финансовые и профессиональные ресурсы, но и идеотехнологии нового поколения.
В этот же период фактически были заложены основы самостоятельной роли НПО как институционализированного политического актора, который через свою систему признанных норм (рейтинги, независимые оценки) стал формировать среду гуманитарного измерения политики (НПО-политика, НПО-дипломатия). Возник теоретический парадокс, до сих пор вызывающий научные споры. Базовый критерий классификации НПО - не стремиться к власти и не извлекать прибыль - оказался несколько размытым. НПО системы стали выполнять не только присущие им экспертно-консультативные функции, но и участвовать в процессе «делания» политики, экономики, социальных процессов, т. е. выступать и объектом трансформационных изменений, и субъектом перемен.
Рассматривая исследования НПО под этим углом зрения, мы выходим на своеобразную модель, оконтуривающую процессы динамики развития общества, мотивационные и причинно-следственные механизмы движения и самодвижения. По образному выражению Г.М. Сергеева, современный феномен НПО для научно-теоретической парадигмы миропознания в чём-то ассоциируется с эмпирикой тестерных замеров эволюции мухи дрозофилы. Действительно, НПО-сеть предоставляет стабильный набор констант и индикаторных ориентиров для исследования. Кроме того, интенсивная динамика развития открытой НПО-системы с ускоренным выходом на институциональный целе-результат позволяет экстраполировать получаемые результаты анализа на весь спектр социально-политических и экономических отношений. И здесь главное, видимо, в том, что в основе работы социальных механизмов в современных условиях заложен некий иной, возможно пока ещё переходный принцип нематериальных источников питания движения и самодвижения, производства и воспроизводства энергии перемен. Материализм механизмов классовой борьбы, прибавочной стоимости и прибыли трансформировался в устойчивую сферу нематериальных, виртуальных и управленческих активов.
Произошло разделение субъектов и объектов эксплуатации и, соответственно, социально-классовых конфликтов. Управление даже материальной сферой производства в современных условиях основывается на управлении знаниями (KG - knowledge governance), управлении нематериальными активами (HR - human resources), виртуальными активами (курсы акций, ценных бумаг и денежных суррогатов, капитализация брэнда и т. д.). Наверное, будет некоторым преувеличением говорить о полной дематериализации борьбы и единства противоречий как одного из источников динамики перемен. Но тенденция очевидна. Более того, она подкрепляется чётко выраженным социальным запросом огромной армии трудящихся, занятых в сфере сопровождения и воспроизводства нематериальной страты жизнедеятельности. А в эпоху сетевых информационных технологий к этому ещё добавляется возросший удельный вес массовости в участии в управлении (индивидуальный и коллективный голос в глобальном Интернет-пространстве).
Но это только одна сторона дематериальной революции, трансформирующей базовые принципы опоры на «овеществлённую» собственность. Самодостаточная и саморазвивающаяся система НПО, формирующаяся как раз в сфере нематериальных активов, во многих сферах несёт в себе социальный ответ на современные вызовы, ответ на запросы общества, индивидуальных потребностей и мотивации. И одно из объяснений этого феномена лежит, видимо, в актуализации базовой гуманитарной идеи соединения личного и коллективного (коммунитарного) мировоззрения, альтернативного бездуховной практике государства-корпорации, отстаивании своего право добровольного выбора через выражение и свободы, и ответственности соучастия.
Как показал сегодняшний третий этап эволюции общественного сектора, консолидирующий (протестная, идейно-мотивационная альтернатива) и революционный потенциал НПО на фоне угасающего партийно-политического конгломерата на практике оказался столь силен, что некоторые исследователи начали определять НПО не только как инструмент, но и как самодеятельную, автономную движущую силу социальных перемен (во многих американских исследованиях используется термин «агенты перемен»). Представляется, что истина здесь, как всегда, где-то посредине. Форматы классовой структуры общества с последующим принятием стратификационной парадигмы, как части пространства политики, эволюционировали в современных условиях в секторально-конгломеративную сеть (государство-бизнес-НПО = власть), где каждый актор имеет и определённую независимость, и свою меру компетенции, и институциональный набор регламентно-правового и нормативного оснащения, но одновременно несёт в себе обязательства (ответственность) перед другими акторами политического процесса. В разных конфигурациях устройства политической среды (равновесно-сбалансированная система, финансово-олигархическая доминанта, централизованно выстроенный партийный и/или культовый режим) степень влияния этих обязательств может варьироваться от единодушного одобрения на основе единства подходов к стратегии политической Цели и доминирующей идеологии власти, до компромисса на базе консенсус-критериев политического доверия и ответственности, а также вплоть до политического конфликта интересов.
Гибкость и жизнеспособность институционально-сетевого построения в том и заключается, что в зависимости от заданных условий, любая часть секторального конгломерата (включая даже 4-ый «теневой» сектор) может выступать и в качестве инструмента политической комбинации, и как внешне самостоятельная «ударная» сила, источник развития и перемен. В реальной политической практике, естественно, более эффективными являются комбинированные варианты. Но главное, что хотелось бы ещё раз отметить - нынешний этап динамики глобального НПО движения актуализировал новое качество «третьей силы» как равноправного актора, субъекта политического измерения, под каким бы брэндом или упаковкой это не подавалось.
В любом случае при формировании политически ориентированной НПО системы и в целом институтов гражданского общества роль государственно-финансового и бизнес конгломерата чрезвычайно важна. Речь в данном контексте идёт не о формальном навешивании на себя государством необходимого атрибута для того, чтобы считаться свободным, демократическим обществом пост-модерна. Букли на боярские головы далеко не сразу заменили уклад и социальную ментальность петровской России. Гораздо более актуальным является то, что в современной политике российская государственность, увлечённая административно-партийным строительством и, рассматривая третий НПО сектор как когда-то генетику, «продажную девку империализма», фактически лишила себя важнейшего политического ресурса во внутренней, и международной сфере. Как показали последние события на постсоветском пространстве, так называемое экспертной сообщество с набором политологов и якобы политтехнологов не в состоянии противостоять институциональной и инструментально-технологической мощи НПО-сети.
Есть два пути для успешной реализации этой задачи. Первый путь-это создание «сверху» социальной среды консолидированного согласия, консолиди¬рованного доверия, единой политики цели, на основе которой и содействовать формированию институтов НПО, системы гражданского общества. Второй путь «снизу» - более эволюционный и длительный процесс конструирования адекватной национальным особенностям системы НПО, которая в перспективе может стать своеобразным транслятором социальных потребностей населения («горизонтов частных инициатив») с передачей этих оценок власти, призванной корректировать свои действия.
* * *
Вернёмся к периоду второго этапа революции НПО, который, по сути, и заложил многие концептуальные, правовые, экономические и функциональные положения становления и деятельности институтов третьего сектора. Подавляющее большинство этих принципов и механизмов остались актуальными и в наши дни.
Современные методологические подходы к изучению и классификации добровольных, общественных, некоммерческих, негосударственных организаций (НПО) были разработаны ещё в 1990 г. в ходе реализации институтом Джонса Хопкинса масштабного сравнительного исследования функционирования НПО-систем в 13 странах, включая США, Великобританию, Италию, Францию, Германию, Японию и Венгрию (1990-1996 гг.).
Уже тогда в научный оборот было введено понятие глобальная «революция НПО» («associational revolution»), которая открывает новые возможности для органи¬зации и институционализации частных (индивидуальных и групповых) инициатив, формирует качественно новый формат ответственности некоммерческого, «бесприбыльного» (not-for-profit) сектора по отношению к ключевым вызовам глобальной цивилизации в сфере преодоления бедности, охраны окружающей среды, адаптации к социальным переменам в обществе «избыточного риска».
Несмотря на то, что в современном мире без НПО-институтов невозможно объективное осмысление институционального порядка, динамики изменений, социально-политических механизмов, чтобы «упорядочить жизнедеятельность», разброс научно-теоретических подходов к проблеме третьего сектора по-прежнему крайне высок. По образному выражению американского социолога Е. Зерубавела, рынок и государство - это «острова содержательного смысла и значения» («islands of meaning»), когнитивные механизмы, которые консолидируют объекты, чтобы способствовать формированию среды узнавания и коммуникации. Однако двухсекторная концептуализация институционального устройства в стиле «техно» (с отторжением «человека периферийного») оказалась несостоятельной и неадекватной ускоренным трансформационным процессам постмодерна и информационно-сетевого общества. Возникла объективная востребованность оформить третью опору институциональной конструкции, альтернативно связывающую рынок, государство и гуманитарное измерение жизни, т. е. человека.
Суть третьего сектора и его социальная диспозиция выражены в простой формуле: быть частными по форме, общественными - по целеполаганию. В этом отражается и субъектно-ролевая функция НПО-сети, которая была призвана «стать эффективным катализатором для выработки новых подходов к развитию общества», чтобы способствовать активизации человеческого фактора, содействовать прогрессу его самостоятельности, причастности и ответственности по отношению к современным вызовам и угрозам. Определённой знаковой вехой на пути становления НПО-политики была резолюция специальной сессии Генассамблеи ООН по проблемам африканского континента в мае 1986 г., в которой впервые прозвучал призыв действовать не «для» (преодоления, например, голода, детской смертности и т. д.), а «с» (опорой на консолидированные индивидуальные и коллективные инициативы), создавая частному коммерческому и некоммерческому сектору соответствующие стимулы и благоприятную среду.
Общепризнанно, что НПО-сектор (третий сектор функциональной структуры общества, наряду с государственным и бизнес секторами) объединяет структуры и организации, имеющие 5 общих характеристик: они должны иметь конституированную (институционализированную) основу; организационно отделены от государственной системы власти; не вести деятельность, направленную на извлечение прибыли; функционировать на принципах независимого самоуправления; представлять в значительной степени добровольные объединения.
Однако эта классификация в реальной жизни не даёт полного представления о действительном ролевом и функциональном контенте, который НПО-структуры реализуют в разных странах и регионах мира. И здесь речь идёт не только о понятийной и терминологической путанице. Различия имеют место по целям (миссии), структуре, финансированию, взаимодействию с другими институтами и т. д.
Например, В США (nonprofit sector - неприбыльный сектор) и Великобритании (voluntary, public chanties - добровольные общественно-благотворительные организации) НПО структуры, хотя и разные по названию, ориентированы на выполнение делегированных властью полномочий в сфере социального обеспечения, в первую очередь, в контексте распределения финансовых ресурсов через грантовую систему, реализацию частных, муниципально-общинных и государственных заказов (программ) социально-политической, внешнеполитической, культурно-образовательной направленности.
Смысл этой работы состоит не столько в организации системы донорства и пожертвований, сколько в формировании благоприятной для интересов государства внутренней и внешней гуманитарной среды. С финансовой и политической точки зрения - это крайне рентабельная схема. С одной стороны, как будет отмечено ниже, частично решается проблема занятости, снижается нагрузка на государственный бюджет. С другой - консолидируются демократические институты гражданского общества, разделяющие с властью ответственность за социальную стабильность, быстрое реагирование на возникающие социальные противоречия. В частности, в США можно выделить десятки НПО-программ по теме иммиграции (система адаптации, социальное и медицинское страхование, обучение и т. д.); межэтнических конфликтов (научно-исследовательские проекты, пропагандистские акции по формированию общественного мнения); образования и спонсирования в Соединённые Штаты «утечки мозгов»; поддержки имиджа США и содействия их внешнеполитическим инициативам.
Во Франции НПО-сеть определяется понятием «сектор социальной экономики». В отличие от многих стран этот сектор включает в себя кооперативные структуры, коллективные сберегательные и страховые объединения («mutuals»). Это объясняется тем, что основным объектом деятельности французской НПО-системы являются низко доходные и бедные слои населения, и, соответственно, главная задача третьего сектора в этой стране - преодоление социального от¬чуждения между стратами общества и создание условий для включённости «де¬классированных» групп в систему жизнедеятельности страны.
В Швеции, по их собственным оценкам, НПО призваны компенсировать издержки шведской модели социализма и развивать так называемый социальный плюрализм. Видимо, для Швеции, где примерно 45 олигархических кланов до сих пор контролируют практически все базовые отрасли экономики, это задача действительно актуальна.
Что касается России и государств Восточной Европы, то, по мнению западных исследователей, развитая и поддерживаемая государством и бизнесом НПО-структура может в перспективе стать базовой основой для национальной модели «гражданского общества».
Второй блок разночтений по определению принадлежности к классу НПО связан с каналами финансирования. Критерии ООН в этом вопросе в основном ориентируются на так называемый «остаточный» принцип. Если организация получает половину и более суммарных поступлений в свой бюджет из госказны или же от дохода за счёт предоставления платных услуг, то она относится к государственному сектору или, соответственно, к частному предпринимательству. Такой подход автоматически исключает из НПО-сети значительную часть общественных структур в США, Великобритании, Германии и многих других стран.
Третий блок, вокруг которого до сих пор продолжаются научно-теоретические дискуссии, имеет отношение к обоснованию роли и места НПО с точки зрения экономических теорий. Суть этого подхода в том, что объективная востребованность институтов НПО является результатом значительного снижения роли государства и бизнеса в предоставлении некоммерческого социально-общественного продукта или «коллективного товара» («collective goods»). Причины увеличения социально ориентированного дефицита в современном мире определяются двумя факторами: с одной стороны - бюджетными и корпоративно-рыночными законами рентабельности бремени по бесплатной раздаче «хлеба, удобств, защиты и зрелищ»; а с другой - расширением сферы и объёмов социальных запросов населения в связи с тем, что общество в целом становится всё более гетерогенным (разнородным), усиливаются не только процессы социальной диверсификации, но и углубляются межстратовые различия в уровне и качестве запросов, потребностей и механизмах их удовлетворения. Государство-корпорация уже не в состоянии закрывать общим для всех «одеялом» прорехи социальных проблем. Нужен был универсальный посредник (и модератор, и медиатор) между властью, предпринимательством и обществом. Некий социальный организатор, представляющий для соответствующих социальных групп со своими запросами возможность производства «коллективного товара» с их участием и, главное, для их собственного потребления.
Из этого логически вытекает некая закономерность: чем выше степень разнообразия и несходства страт общества (социальная «пестрота»), тем более разветвлённым должен быть НПО-сектор, чтобы закрывать социальные лакуны и снижать температуру общественной протестности. И другой аспект взаимозависимости количественных и качественных размеров НПО от уровня социальной ответственности государства и степени его экономического развития с опорой на предпринимательский и профессиональный средний класс, который и является базовым «активом» НПО-системы. В любом случае, для слаборазвитых экономик взаимодействие традиционных организаций коллективной взаимопомощи (прототип современному третьему сектору) с институциональными НПО есть важный фактор динамики социальных изменений. В этом контексте немаловажную роль играют также исторические условия и ретро политическая среда, которые формируют тот или иной формат и специфику функционирования локальных НПО-систем. Например, якобинская традиция во Франции с акцентом на роль государства как «воплощения общей социальной воли» ощутимо ограничивает развитие общественных институтов. Напротив, в Германии католические принципы «субсидируемой вспомогательности» создают крайне благоприятный климат для благотворительности и добровольческой социальной активности.
Здесь интересно посмотреть сравнительные параметры прямых расходов на программы социального обеспечения в разных по развитию странах. Так, на рубеже конца XX века США, Япония, Бразилия, Венгрия выделяли на эти про¬граммы всего 12-13% от ВВП; Великобритания, Италия, Германия, Гана, Египет -20-23%; Франция, Индия, Таиланд - почти 30%1. К концу 90-х гг. деятельность НПО в ведущих странах мира была сориентирована на работу по 4 основным профильным направлениям (3/4 всех расходов): образование и научные исследования (Великобритания, Япония); здравоохранение (Германия, США); услуги в социальной сфере (Франция, Италия); культура и отдых/досуг (Венгрия).
* * *
В западных политологических исследованиях принято использовать четыре основных стандарта, определяющих классификацию НПО-систем по сферам деятельности, финансированию, экономическим показателям (занятость, расходы и доходы и т. д.). Методологическими ориентирами здесь служат:
Далеко не случайно, что одним из важнейших показателей, по которым западная политологическая наука оценивает роль и значение НПО, является их вклад в экономическую систему государства. На начало 90-х гг. в семи вышеупомянутых странах третий сектор предоставлял рабочие места почти 12 млн человек (1 к 20 по отношению к общему количеству рабочих мест, и 1 к 8 занятых в сфере предоставления услуг). Совокупные операционные расходы НПО в этих же государствах составляли в 1990 г. 604,3 млрд долларов (4,5% от их ВВП). Примечательно, что за период с 1980 по 1990 г. динамика роста числа сотрудников НПО в «семёрке» превышала 13%. Судя по этим цифрам, можно однозначно признать тот факт, что сектор НПО - это масштабный индустриальный комплекс, предоставляющий услуги в сфере нематериальных активов и поставляющий на социально-политический «рынок» самостоятельный гуманитарный продукт.
В этой связи возникает вопрос о финансировании НПО-структур и каналах, формирующих бюджет неприбыльных организаций. Ориентируясь на результаты анализа, проведённого институтом Дж. Хопкинса по ведущим западным странам («большой семёрке»), мы приходим к несколько парадоксальной картине, меняющей наши стереотипные представления по этой теме. Главный вывод, который даёт нам средне статистический анализ, заключается в том, что, вопреки бытующему мнению, объём благотворительных и спонсорских поступлений (личные и корпоративные пожертвования, а также средства из других фондов) составляет всего лишь 10%. Почти половину бюджета (47%) НПО развитых стран закрывают за счёт своей собственной неприбыльной деятельности (гонораров), предоставляя различного рода услуги напрямую заказчику или потребителю. Оставшиеся 43% покрываются государством и организациями общественного сектора через, например, систему грантов на НИРы, финансирование целевых программ и проектов и т. д. Если брать статистику по отдельным странам, то обращает на себя внимание государственное спонсорство НПО в Германии (68%), Франции (60%) по сравнению с 30% в США; рыночные механизмы пополнения бюджета в Японии (60%), Италии (53%), США (52%); частная благотворительная деятельность в США (19%) по сравнению, например, с Японией (1%), Германией и Италией (по 4%).
Не менее интересны результаты исследования по распределению дотаций для НПО-систем по конкретным сферам деятельности. Гонорары и оплата целевых услуг составляют 92% бюджета НПО профессиональных и бизнес союзов; 67% -культуры и отдыха; 54% - НПО-посредничества в филантропических проектах; 50-51% - НПО в сфере охраны окружающей среды, науки и образования.
Госсектор со своими организациями социальной направленности наиболее активно финансирует следующие функциональные направления НПО-структур развитых стран: здравоохранение (59%); услуги в социальной сфере (51%); правозащитная деятельность (49%); международные отношения (39%). Примечательно, что НПО в сфере международных дел получают почти столько же средств по частным каналам (38%), сколько и от государства.
Пожалуй, главный показатель этих статистических выкладок заключается в том, что НПО-сеть уникально вписывается в роль равноправного и значимого актора социального, политического и экономического пространства современного общества. Данные ещё раз наглядно подтверждают неразрывную связь и взаимовыгодную зависимость НПО от институтов и ресурсов государства и бизнеса, а не от личных финансовых инициатив.
* * *
В заключение несколько предварительных, резюмирующих выводов.
1. Второй этап становления нового качества в деятельности институтов НПО во многом совпал с важными вехами глобальных трансформационных процессов. Оставляя как бы за скобками такие результаты этих процессов, как понижение уровня доверия к государству (особенно в социальной политике), прорыв в информационной и коммуникационной сфере, возросший рыночный запрос на узко специализированные услуги, усиливающаяся гетерогенность общества в целом и его страт в частности, хотелось бы, применительно теме данной статьи, выделить следующее.
Во-первых, во многом динамика развития НПО-сети обусловлена оформлением в развитых странах мощной страты среднего класса нового типа. Эта страта объединяет не столько категорию лавочников и мелких предпринимателей, сколько новое поколение высоко подготовленных профессионалов, предоставляющих свой интеллектуальный капитал и бизнесу (особенно в финансовой и нематериальной сфере), и блоку рыночных по сути, НПО- услуг. Это стало социальной и кадровой опорой третьего сектора и повысило престиж гуманитарного измерения политики.
Во-вторых, в период конца 90-х гг. XX века и в научно-исследовательских кругах и западном истеблишменте утвердилось подкреплённое практикой твёрдое убеждение в неоспоримой рентабельности НПО-проекта, его преимуществах и огромном потенциале по следующим направлениям жизнедеятельности общества, в том числе:
2. Как уже отмечалось выше, нынешний этап динамики глобального НПО движения актуализировал новое качество «третьей силы» как равноправного актора, субъекта политического измерения, субъекта перемен. Об этом более подробно будет изложено в следующей статье автора, посвященной НПО-сети и проблемам глобализации. В рамках этой публикации необходимо отметить, что за десятилетие накануне XXI века третий сектор прошёл путь от статуса «агента» трансформационных изменений до равноправного партнёра, не только участвующего, но и влияющего на процессы и динамику развития общества.
3. Этот статус партнёрства в современных условиях приобрёл формат институционально-конгломеративной сети, формирующей единое пространство управления и власти триединства государства, бизнеса, НПО. Каждый компонент этой сетевой системы имеет и определённую независимость/зависимость друг от друга, и свою меру компетенции, и институциональный набор регламентно-правового и нормативного оснащения, но одновременно несёт в себе обязательства (ответственность) перед другими акторами политического процесса. В одной из резолюций Национального совета добровольческих организаций Великобритании по этому поводу было отмечено, что в формате складывающегося партнёрства НПО, государства и бизнеса «каждый партнёр должен иметь право и возможности влиять на формирование программной стратегии и программных целей».
4. Как показывают приведённые выше выдержки из статистического анализа по деятельности НПО-сети, принципиальную роль в развитии и эффективности институтов третьего сектора играет поддержка государства.
На сегодняшний день апробированы три основные модели взаимодействия и сотрудничества институтов власти и НПО:
Российская НПО-сеть, несмотря на значительные количественные размеры, находится ещё в самом начале своего институционального становления. Кроме того, в России ещё не сформировалась устойчивая страта среднего класса в современном его понимании. Тем не менее, осмысление позитивного и негативного опыта развития НПО-систем в разных странах уже сейчас представляется чрезвычайно важным для конструирования национальной модели единого и консолидированного институционального пространства, объединяющего три функциональных сектора власти - государство, бизнес и НПО-сеть.
Источник: Российский центр международного научного и культурного сотрудничества при МИД Россиии - http://www.rusintercenter.ru/?lang=ru&text=95
Сведения об авторах: Сухарев Александр Иванович – начальник Управления Европы и Америки и общественно-политических программ Росзарубежцентра, заместитель Главного редактора журнала «Безопасность Евразии»